— Подождем немного, — сказал второй.

Через некоторое время сержант въехал в расположение своего полка.

Он подогнал фургон к штабу, вылез из машины и несколько раз присел, разминая затекшие ноги.

Затем снова встал на подножку кабины, вытащил из-за сидения котелок с ложкой и выпрямился. Посмотрел в одну сторону, в другую, убедился, что вокруг никого нет, никто его не видит, и...

... держа в одной руке ложку, а в другой — котелок, вдруг взял и сделал прямо с подножки своей машины боковое «арабское» сальто и опустился на землю. И пошел. Будто ничегошеньки не произошло, будто никакого сальто и не было, будто никто с подножки ЗИСа в воздухе и не переворачивался.

А шел он прямо к кухне. По дороге он кокетливо вставил ложку в карман гимнастерки и пощелкивал по ней пальцами, словно расправлял примятую хризантему в петлице чего-то очень штатского.

Был апрель сорок пятого. Было тепло и сухо.

В кирхе заканчивался концерт артистов фронтовой бригады. Из высоких готических окон, похожих на бойницы, неслась заключительная песня.

Сержант протиснулся к кирхе, прокладывая себе путь котелком.

Кончаем программу мы песней знакомой,

Ее от души на прощанье поем мы.

Так будьте здоровы! Покончив с врагами,

Победу мы вместе отпразнуем с вами.

Так будьте здоровы! Желаем вам счастья!

А мы уезжаем в соседние части!

Спели артисты последний куплет и полк бешено зааплодировал.

— Хороший концерт был? — спросил сержант у стоявшего рядом солдата.

Солдат поднял большой палец и ответил:

— Во, концертик! Так давали! Умрешь!

Все повалили из кирхи. Поток подхватил сержанта и солдата и выплеснул их на весеннее солнце.

— Акробаты были? — спросил сержант.

— Нет, — ответил солдат. — Только пели и представляли. Но я тебе скажу, как пели! Умрешь!

— Ясно, — сказал сержант и пошел на кухню.