- Конечно,- согласился я.- В общем-то, мы все занимались одним делом. А что в свертке?

- Не знаю,- ответила она.- То есть что это я несу? Знаю, разумеется: это его, ну, как бы сказать, записки.

- Воспоминания?

- Не совсем. Сперва это был его личный производственный дневник. Но после... После он говорил, что все стало смотреться иначе и что эти записи его реабилитируют перед... Она смутилась, умолкла.

- Реабилитируют?- переспросил я.

- В общем, чтобы внуки о нем плохо не думали. Поэтому приказал, чтобы вы делали с записками все что захотите. Я была против, у нас ведь дети, у них все благополучно. Мало ли что? Но дети тоже решили, как он... Что вы все вертите сверток в руках? Спрячьте в портфель!

Я послушно спрятал. Нам все-таки пришлось отойти в сторону, потому что нас толкали. У музея Ленина мы постояли еще несколько минут. Она спокойно, сказал бы, даже отстраненно (что делало ей честь) поведала о том, как закончил свои дни ее муж.

- Он хорошо умер, быстро...

Я никогда до этого не слышал, чтобы так говорили о близком человеке: "Хорошо умер".

- Как это "хорошо"?- спросил я.

- Тихо. Не мучился, как другие. Сердце - и все. Всем бы так... А вы когда это... туда?

- Уехал бы сегодня, да не выпускают.

- Выпустят!- убежденно сказала она.

- Могу я вам позвонить, когда прочитаю?

- Разве у вас имеется наш телефон?- опять встревожилась она.

- Нету, но...

- Ну,- заспешила она,- это ни к чему. Я вам все отдала. Желаю, чтобы у вас все получилось, как задумали!

Резко повернувшись, она ушла.

2.

Держась за поручень в вагоне метро, я прикрыл глаза, и передо мной возник Цезарь Матвеич Цукерман. Или Цензор Матвеич, как звала его вся редакция. Еще он был Цензор Цезарь, сокращенно Це-Це. Был также эвфемизм "Заведующий тем, чего нельзя". Некоторые звали его просто Цука. А главный фельетонист Аванесян в узком кругу величал его "наш советский Сахаров".