Радилов замолчал. Я посмотрел на него, потом на Ольгу... Ввек мне не забыть выражения ее лица. Старушка положила чулок на колени, достала из ридикюля платок и украдкой утерла слезу. Федор Михеич вдруг поднялся, схватил свою скрыпку и хриплым и диким голосом затянул песенку. Он желал, вероятно, развеселить нас; но мы все вздрогнули от его первого звука, и Радилов попросил его успокоиться.

- Впрочем, - продолжал он, - что было, то было; прошлого не воротишь, да и наконец... все к лучшему в здешнем мире, как сказал, кажется, Во-лтер, - прибавил он поспешно.

- Да, - возразил я, - конечно. Притом всякое несчастье можно перенести, и нет такого скверного положения, из которого нельзя было бы выйти.

- Вы думаете? - заметил Радилов. - Что ж, может быть, вы правы. Я, помнится, в Турции лежал в госпитале, полумертвый: у меня была гнилая горячка. Ну, помещением похвалиться не могли, - разумеется, дело военное, и то еще славу Богу! Вдруг к нам еще приводят больных, - куда их положить? Лекарь туда, сюда, - нет места. Вот подошел он ко мне, спрашивает фельдшера: "Жив?" Тот отвечает: "Утром был жив". Лекарь нагнулся, слышит: дышу. Не вытерпел приятель. "Ведь экая натура-то дура, - говорит, - ведь вот умрет человек, ведь непременно умрет, а все скрипит, тянет, только место занимает да другим мешает". - "Ну, - подумал я про себя, плохо тебе, Михайло Михайлыч..." А вот выздоровел и жив до сих пор, как изволите видеть. Стало быть, вы правы.

- Во всяком случае я прав, - отвечал я. - Если б вы даже и умерли, вы все-таки вышли бы из вашего скверного положения.

- Разумеется, разумеется, - прибавил он, внезапно и сильно ударив рукою по столу... - Стоит только решиться... Что толку в скверном положении?.. К чему медлить, тянуть...