И он, и я постоянно совершали вылазки в лагерь противника, он старался отбить маму у меня, я - у него. Когда она сидела на моей кровати и рассказывала мне сказку, ему вдруг позарез становились нужны какие-то старые башмаки, которые он будто бы оставил дома еще в начале войны. А когда с мамой разговаривал он, я вовсю громыхал игрушками - показать, что мне до их разговоров нет дела. Как-то вечером он, придя с работы, устроил ужасную сцену - я, видите ли, взял его коробку и играл со всякими этими бляхами, кокардами и ножами.

Мама подошла и забрала у меня коробку.

- Ты не должен брать папины игрушки без его разрешения, Ларри, - строго сказала она, - Папа же твои не берет.

Тут отец почему-то посмотрел на нее так, словно она его ударила, и, скривившись, отвернулся.

- Это не игрушки, - проворчал он, снова заглядывая в коробку - все ли там на месте. - Среди этих вещей много редкого и ценного.

Но время шло, и я видел - битву за маму выигрывает все-таки он. Самое обидное, я никак не мог понять, чем он берет, чем он так уж привлекает маму. Он уступал мне по всем статьям. Неправильно выговаривал слова, чавкал за едой. Одно время я думал, что его козырь - газеты, и сам стал сочинять новости и рассказывать их маме. Потом решил, что все дело в курении, которое лично мне нравилось, и, взяв его трубку, стал ходить с ней по дому и слюнявить ее, пока отец меня не поймал.

Я даже пытался чавкать за едой, но мама только сказала, что я не умею вести себя за столом. Похоже, все вращалось вокруг этой нездоровой привычки спать вместе, и я стал наведываться в их спальню - вдруг удастся что-то вынюхать? - при этом разговаривал сам с собой, чтобы они не подумали, будто я за ними наблюдаю, но они никогда ничем подозрительным не занимались. В конце концов я сложил оружие. Наверное, все дело в том, что он взрослый и может дарить маме кольца. Значит, придется мне подождать.