По-моему, она справляет обе свои нужды под себя, но какая-то щепетильность не позволяет нам затрагивать эту тему, когда мы встречаемся, поэтому полной уверенности у меня нет. В любом случае несколько козьих горошин, скупо помоченных, в два-три дня - это не так уж и много. В комнате пахло аммиаком, и это был не просто запах аммиака, но сам аммиак. Меня она опознавала по запаху. Сморщенное волосатое лицо оживлялось, она рада была меня унюхать. Ее вставные челюсти начинали трещать, дикция у нее была плохая, и большую часть времени она вообще не соображала, что говорит. Никто, кроме меня, не понял бы ее грохочущей болтовни, прекращающейся лишь в короткие минуты беспамятства, но я приходил не для того, чтобы выслушивать ее. Связь с ней я поддерживал с помощью ударов по голове. Один удар означал "да", два - "нет", три - "не знаю", четыре - "дай денег", пять - "до свидания". Мне стоило огромных трудов достучаться до ее увечного разума, но в конце концов я сумел это сделать. Хотя она и путала постоянно "да", "нет", "не знаю", "до свидания", мне это было без разницы, я и сам их путал. Но во что бы то ни стало я должен был добиться, чтобы четыре удара она безотказно связывала с деньгами. Поэтому в период обучения, производя четыре удара по ее голове, я совал старухе под нос или в рот крупную банкноту. О моя святая простота! Ибо она к тому времени утратила если и не все понятия о счете, то, по крайней мере, способность считать дальше двух. Для нее это было слишком далеко, да, расстояние от одного до четырех было стишком огромно. Получив четвертый удар, она воображала себе, что это второй, два первых исчезали из ее памяти, как будто она их и не испытала, но лично я не понимаю, как может исчезнуть из памяти то, что не испытал, хотя с этим сталкиваешься постоянно. Наверняка она полагала, что я все время говорю ей "нет", а ведь это вовсе не входило в мои намерения.