«Какая ложь! – подумала она. – И даже первое впечатление от этих мирных, чудесных гор оказалось ложным, когда взошло солнце».

– Поймите меня правильно. – В голосе Дистля зазвучали печальные, просительные нотки. – Там, в Америке, вам легко осуждать все подряд. Вы богаты и можете разрешить себе любую роскошь: терпимость, так называемую демократию, моральные принципы. А мы здесь, в Австрии, не можем. – Дистль умолк, как будто ждал возражений, но девушка промолчала, и он снова заговорил – негромко и равнодушно:

– Конечно, вы понимаете все по-своему, и я не виню вас. Ваш друг – еврей, вы боитесь за него, и это заслоняет от вас более важные вопросы. Да, да, более важные вопросы, – повторил он, словно эти слова для него самого звучали особенно убедительно и приятно. – И один из таких вопросов – судьба Австрии и немецкого народа. Нелепо делать вид, будто мы вовсе и не немцы. Так может думать американец, живущий за восемь тысяч километров от нас, но не мы. Что сейчас представляет собой наша нация? Семь миллионов нищих, людей без будущего, зависимых от всех, живущих, как содержатели отелей, да чаевые туристов и иностранцев. Американцам этого не понять. Люди не могут вечно жить в унижении. Они сделают все, что от них зависит, только бы вновь обрести чувство собственного достоинства. Эту проблему мы решим лишь тогда, когда Австрия станет нацистской и войдет в состав великой Германии. – Дистль оживился, его голос зазвучал с новой силой.

– Это не единственный путь, – прервала его Маргарет, хотя и понимала, что спорить бесполезно. Но он казался таким разумным, рассудительным и симпатичным. – Ведь должны же быть иные пути, кроме лжи, убийств и обмана.

– Дорогая моя, вы говорите чепуху, – ответил Христиан, печально покачав головой, и терпеливо продолжал объяснять: – Вряд ли вы с такой же уверенностью повторите свои слова, если поживете в Европе лет десять.