- А теперь вы, небось, позвоните в п-полицию, - протянула она дрожащим голосом. - В редакциях манхэттенских г-газет все станет известно, и они н-напечатают о нас что-нибудь отвратительное.

- Вы ничего подобного не думаете. Перестаньте играть на жалости. Покажите-ка лучше фотографию брата.

Орфамэй торопливо спрятала платочек, достала что-то из сумочки и протянула через стол мне. Оказалось - это конверт. Тонкий, но там вполне могла уместиться парочка фотографий. Заглядывать внутрь я не стал.

- Опишите его, - сказал я.

Орфамэй задумалась. Это дало ей возможность привести в движение свои брови.

- В марте ему исполнилось двадцать восемь. У него светло-каштановые волосы, причем гораздо светлее, чем мои, и голубые глаза - тоже посветлее моих. Волосы он зачесывает назад. Очень рослый, выше шести футов. Но весит всего сто сорок фунтов. Тощий. Носил светлые усики, но мать заставила сбрить их. Сказала...

- Можете не продолжать. Они потребовались священнику для набивки подушечки.

- Не смейте говорить так о моей матери, - взвизгнула Орфамэй, побледнев от ярости.

- Оставьте. Я вас не знаю. Но корчить из себя пасхальную лилию не стоит. Есть ли у Оррина какие-нибудь особые приметы: родинки, шрамы или вытатуированный на груди текст двадцать третьего псалма? И краснеть вовсе не обязательно.

- Незачем кричать на меня. Что же вы не смотрите фотографии?

- Потому что снят он, скорее всего, одетым. В конце концов, вы его сестра. Вы должны знать.

- Нету, - выдавила она. - Только маленький шрамик на левой руке - ему удаляли жировик.

- Что вы можете сказать о его привычках, кроме того, что он не курит, не пьет и не ухаживает за девушками? Каким образом он развлекается?