— Я одеяло откинул… Он с головой укрывшись всегда спал, от комаров так спасался. Вот, откинул и вижу — глаза у него открыты и неживые. А на груди — крестик. Большой такой, неровный. И лежит несимметрично.

Я его ногтем хотел отколупнуть, а он только чуть вверх подался. А под ним — лезвие. Но его я потом увидел.

А как понял, что Володя мертвый — сразу на вахту, к Семенову.

— Майору… — Автоматически поправил Симонов.

— Ну, да! Майору Семенову! — Радостно улыбнулся завхоз, словно ему каждый день приходилось вытаскивать стилеты из сердец первоотрядников.

— Кто это мог сделать? — Игнат Федорович понимал, что вряд ли услышит толковый ответ, но поинтересоваться этим следовало непременно.

— Да, кто угодно! — Воскликнул зек, разводя руками. — Тут после взрыва-то этого такое началось! Не разбери-пойми! Все шастают туда-сюда. Не уследишь. Изо всех отрядов, почитай, к нам наведывались.

— Так. — Закивал Игнат Федорович. — У тебя в отряде полно чужаков, а ты сидишь в своем козлятнике и носа не кажешь?! Правильно?

— Нет, я выходил, говорил, давайте, мол, уматывайте. Они и уходили. А через минуту-другую — опять тут…

Лакшин едва сдержал гневный возглас. Осечкина он сам ставил завхозом. Причин этому было две. Осужденный Осечкин Павел Фомич являлся ценным стукачом, поскольку был зашифрованным пидором. Второй причиной послужило то, что по его собственной глупости из зашифрованных его собирались сделать настоящим. Лакшину удалось это предотвратить, и ныне он пожинал плоды нежелания портить статистику.

— С кем вчера общался Братеев, ты хоть можешь сказать? — Спросил майор и ободряюще улыбнулся.

— Да, ни с кем, по-моему… Пришел, книжку почитал, в пэвээрке пописал — и все.

— Что он писал? — Сухо осведомился оперативник.

— Да вот… — Симонов протянул куму стопку из нескольких тетрадок. До сей поры Лапшу не интересовали графоманские изыскания зеков, разве что если он узнавал, что с их помощью пытались переправить на волю какие-то ценные, и для ментов и для уголовников, сведения. Поэтому Игнат Федорович заниматься творчеством не запрещал, но покинуть стены монастыря писанина могла лишь вместе с осужденным, который переставал таковым являться.