Когда пробил час ужина, двери раскрылись. Двенадцать слуг с факелами в руках шагали впереди и, войдя в залу, стали за спинами гостей, освещая им стол.

Гости без всякого стеснения отдали честь вкусным кушаньям, ведь граф Гастон принуждал себя скрывать свое горе, чтобы не омрачать настроение пирующих за его столом. Застолье проходило под звуки музыки, как это было обычно: граф любил музыку и поощрял своих служителей, склонных к пению рондо и виреле. Ему подавали множество закусок, никогда прежде не виданных и привезенных из-за моря, и кушаний, приготовленных его искусным поваром, а он, едва попробовав, передавал их на столы своих рыцарей и оруженосцев. Наконец, около часа ночи, он встал из-за стола и, отдав распоряжение отвести каждого из гостей в назначенные ему комнаты, поднялся в свои апартаменты в сопровождении своего соседа и друга, сира Реймона де Корасса, и четырех слуг с факелами.

Как только они вошли в комнату, где горел светильник и стояла чаша в меру подогретого гипокраса, граф запер дверь, чтобы никто его не потревожил, и усадил сира де Корасса по одну сторону стола, а сам сел по другую.

— Теперь, когда мы одни и ничьи нескромные уши не могут подслушать нас, скажите мне, мой любезный сир и друг, какие вести получены из Испании?

— Пока известно совсем немного, монсеньер. Кастильцы и португальцы встретились вчера в сражении под Альжубаротой; бой начался в два часа дня и закончился только в девять вечера. Кастильцы потерпели поражение; убиты родственники короля дон Хуан и дон Фернандо Кастильский, а также французский посол Жан де Ри.

— А что Ивен, — спросил после недолгого замешательства граф Гастон Феб, — он участвовал в этом бою?

— Да, участвовал, монсеньер, — отвечал сир де Корасс, — и держался как мужественный рыцарь, в чьем сердце течет благородная кровь, хотя в гербе его — повернутый влево шлем и левая перевязь.

— И какова же была воля Божья? Что с ним стало? — спросил с тревогой граф.