Вы едва видите их лица, они не произносят ни слова, как и мой отец, который в конце ужина, когда начинались речи, исчезал, подобно пажу на сцене. Я обычно говорю, что он работал в гостиничном деле по административной линии, но в действительности-то он был официантом, официантом, обслуживавшим банкеты.

У Рокуэллов было много народу, и я ушел около десяти. С моря дул жаркий ветер. Потом мне кто-то сказал, что это был сирокко. Ветер дул из пустыни, и это действовало так гнетуще, что ночью я несколько раз вставал выпить минеральной воды. В море гудел пароход, давая знать, что попал в туман. Утро тоже оказалось туманное и душное. Пока я готовил кофе, Ассунта и синьорина начали утреннюю перебранку. Ассунта по обыкновению завела свое: "Свинья! Сука! Ведьма! Уличная грязь!" А усатая пожилая дама, выглядывая из распахнутого окна, ответствовала ей: "Дорогая! Любимая! Да благословит тебя бог! Спасибо тебе, спасибо". Я стоял в дверях, держа в руке чашечку с кофе и от души желая, чтобы они выбрали для своих препирательств другое время дня. Перепалка прекратилась, пока синьорина ходила вниз за хлебом и вином. Затем все началось сначала: "Ведьма! Жаба! Жабища! Ведьмища!" - и так далее. А пожилая дама ответствовала: "Сокровище мое! Свет очей моих! Самая моя драгоценная! Свет моей жизни!" - и так далее. За этим последовала настоящая драка - прямо война из-за куска хлеба. Я увидел, как Ассунта больно ударила старушку ребром руки. Та рухнула на ступеньки и застонала: "Ай! Ай!" Но даже стоны звучали у нее выспренне. Я бегом пересек двор и подскочил к распростертой старой женщине. Ассунта запричитала:

- Я не виновата! Я не виновата!

А старушке, видимо, было очень больно.

- Прошу вас, синьор, - сказала она, - прошу вас, приведите мне, пожалуйста, священника!