Над тучами вставало солнце, и таинственный небесный лес разом превратился в белесое стадо облаков, лишь по кромке его последний раз вспыхнули золотисто-янтарные клены, прощальным перезвоном отозвался голос турбин — будто прозрачные камни пересыпали из ладони в ладонь, и Соколов вздрогнул от этого янтарного звона.

— Гляди, командир! — восхищенно произнес сосед. — Прямо янтарное ожерелье. Вот такое надеть бы на шею любимой К.

«Даля!.. Ее звали Даля…» Соколова пронзило воспоминание, пришедшее как откровение перед собой. Она была, та, которая пошла бы за ним в самый фантастический мир, но этого мира испугался он сам. Испугался и не позвал… Есть пустота. Она там, где могло взойти что-то, но ничего не взошло…

Там, над зауральским аэродромом, он поторопился заглушить собственную память, словно захлопнул крышку герметичного люка; самолет пробивал облачность — нельзя отвлекаться, и посадка пришла, как спасение от воспоминаний. Но он уже не мог забыть, в какой город летит и что было с ним однажды в том городе…

Вот этого аэродромного поля, тогда еще травяного, далекой-далекой осенью коснулось шасси его «ила». Тогда тоже пришлось ждать груза, и штурман увел экипаж в гости к сестре. Соколов остался на городской площади — он любил изучать новые города один на один с ними. Для пилота важно, чтобы города помнились не только точками на карте и названиями, но и живыми лицами — тогда он увереннее в небе, как увереннее моряк в океане, знающий в лицо порты ближних побережий… Но было тогда и первое в жизни чувство одиночества, нахлынувшее, едва скрылись друзья.

Приморский городок, опустевший после курортного сезона, навевал грусть, и на его тихих улицах Соколов почувствовал себя человеком, который приехал в незнакомый край, где должны были его ждать, а вместо пристанища обнаружил пустой дом с заколоченными ставнями.