— Товарищ капитан, у вас… орден, да? — дочь хозяйки спрашивала, разглядывая муаровую планку на груди Соколова, и снова он удивился, как старательно складываются ее губы, выговаривая слова. Привычные русские слова губы ее произносили словно бы не по-русски, и это умилило Соколова, он с улыбкой кивнул:

— Да, орден.

— У нашего директора техникума такой же… орден, он… воевал, а вы… разве тоже?

— Молод еще был воевать, — засмеялся Алешкин. — Орден-то наш командир получил за сено.

— Зачем вы так… шутите, Коля? — спросила девушка с упреком.

— Он не шутит, — усмехнулся Соколов.

Глаза Дали удивленно расширились, и Соколов увидел: они синие. Под шапкой темных волос, под разлетом темных бровей светились вниманием и любопытством такие синие глаза, каких не должно было быть на лице этой темноволосой и темнобровой.

— Да вы не пытайте его — ничего не расскажет, лучше уж я сам, — смеялся Алешкин.

— Ой, пожалуйста. — Девушка молитвенно прижала руки к груди, и Соколов сдался:

— Ладно, только коротко и не ври.

— Чего там врать-то! История простая: ранняя зима в горах со всеми последствиями. Перевалы засыпало, а пастухи еще не выбрались. Пастбища под снегом, корма нет, значит, день, другой, третий, и волки да шакалы на всю зиму едой обеспечены. А пурга только по прогнозу — на неделю, сколько же ей на самом деле гулять вздумается, того и сам аллах не ведает.

— О господи, — вздохнула хозяйка, вспомнив, наверное, что-то свое.

— Вот и просят нас: выручайте. Оно отчего не выручить, если горы — под потолок, долина, где отары засыпало, — всего километра два в длину, а в ширину вчетверо меньше, ветер — двадцать метров в секунду, и видимости, считай, — никакой! Грузы-то надо сбросить тютелька в тютельку — черта ли в них толку, если они на скалы полетят!.. Ну как тут горушку плоскостью не побрить?! Вот наш командир и вызвался добровольцем.