Входит Троицкий. Он в просторном сером пиджаке. Голова у него совсем седая — раньше Толя этого не замечал. Морщась, будто от боли, инженер садится в кресло и вытягивает к печке ноги, обутые в валенки.

— Садись, Устимов. Сейчас будем ужинать.

— Товарищ строитель, я лучше пойду, честное слово, — говорит Толя, глядя на сухие, с набухшими жилами руки Троицкого, лежащие на подлокотниках. — Не такое время сейчас, чтоб гости…

— Хороший гость всегда ко времени, — добродушно отвечает Троицкий. — Полно тебе жалкие слова говорить. Садись.

Толя послушно садится против инженера.

— Ты давно у нас в Кронштадте, Устимов?

— С двадцать второго июля, как раз через месяц, как война началась. Нас досрочно выпустили из ремесленного. В связи с войной, — поясняет Толя, стараясь говорить, как полагается мужчине, солидно и веско.

— Трудную ты выбрал себе профессию. Или, может, не выбирал, а случайно попал?

— Почему случайно? У нас набор был объявлен во всякие училища: в токарные, в столярные, в железнодорожные. Я сам выбрал судостроительное. По-моему, самая интересная специальность — строить корабли.

— Самая интересная, — замечает инженер, — это та, которую любишь.

— Мужчины, прошу к столу, — приглашает жена Троицкого Нина Михайловна.

Летом Толя видел ее несколько раз на заводе — она была полной красивой женщиной. Что сделала с ней блокада!

Нина Михайловна ставит перед Толей тарелку с коричневой жидкостью, кладет тоненький ломтик очень черного рыхлого хлеба.

— Объявили выдачу овсянки, — говорит она, тяжело опускаясь на стул. — Лучше всего все-таки варить суп, он лучше поддерживает силы. Как тебя зовут?

— Толя. Анатолий Устимов.

— Ешь, Толя. Кончится блокада — приходи к нам, угощу тебя по-настоящему. Что ты любишь больше всего?

— Не знаю…

— А все-таки?