Теперь Муравьев был один... Один, по доброй воле, во имя отечества ехал в таинственную неизвестность. Что предстояло ему: умереть или остаться навек в плену? Его немножко пугала участь первого русского посла Бековича-Черкасского. Сто лет тому назад хан заманил русский отряд Бековича в ловушку, всех перебил, а послу отрубил голову. Единственное, на что надеялся Николай Николаевич: хивинский хан не тронет его, потому что с ним не будет никакого войска. Они поедут в Хиву трое: он, Демка и переводчик Иван Мура-тов...

Демка сейчас ехал о бок. Глядя на кипатана и видя его задумчивость, он не решался заговорить первым. Так и молчал, пока капитан сам не спросил:

— Не страшишься хана, Демьян?

— Как тут не страшиться, вашскобродие... Страшусь.

— То что страшишься, я и сам знаю. А вот зачем признаешься в этом — мне непонятно. Разве у тебя гордости нет?

— А чего ж врать, вашскобродие... Да если уж по-нашему, по-деревенскому, судить, то страх он силу прибавляет... Страшиться— страшусь, но не побегу с поля боя.

Капитан улыбнулся, промолчал.

В полдень, подъезжая к Соганлугскому посту, Муравьев увидел возле ворот группу конных и две фуры, покрытые брезентом и обвязанные веревками. В полном, мужиковатом офицере, сидящем на коне, капитан узнал Пономарева. Люди его уже отдохнули и сели на лошадей, чтобы ехать дальше. Муравьеву было крайне неловко, что не сдержал слово, не выехал в назначенный час на Гянджинскую дорогу. Однако извиняться он не счел нужным. Сказал хмуро:

— Ну, вот, кажется и нагнал я вас, господин майор...

— Нагнал, да не совсем, — буркнул Пономарев. — Ждать, покуда отдохнете, не стану. Так что — ищите меня на станции Салаглы. Там встретимся, там и заночуем. — И майор тронул своего мышастого жеребчика.

Вскоре его небольшой обоз скрылся в дорожной пыли за зелеными кущами грузинских садов.