Муравьев уже задремал, когда подошел к нему майор и сел рядом.

— Так, говоришь, благополучно расстался с самим? — спросил он с иронией. И Муравьеву сделалось неприятно от того, что Пономарев говорит о командующем с насмешкой.

— А вы об Алексее Петровиче, как погляжу, не очень-то,— с упреком отозвался капитан. — Он к вам более дружелюбно расположен. Сам лично слышал, как говорил: «Смекалистый Пономарев, покладистый» и тому подобное.

— Это у него от лукавого, — усмехнулся майор. — Не может он так обо мне...

— Почему же не может?

— Да есть одна заковыка...

И Пономарев махнул рукой, давая понять, что говорить об этом не хочет.

Казаки потушили костры глубокой ночью. Офицеры тоже погасили свой огонек и тут же на брезенте легли спать. На рассвете вместе с казаками Табунщикова отряд двинулся дальше. На подъезде к Таузскому посту, в горах раз разилась гроза. Спрятаться от дождя было негде. Теплый шальной ливень вымочил всех до нитки. Прибыв на пост, до полуночи сушили одежду. Сидели в нательных рубахах и подштанниках.

— Точь-в-точь как туркмены. Они вот в таких нарядах ходят, — говорил с видимой охотой Пономарев после двух рюмок рома.

— Вам приходилось встречаться с ними? — спросил Муравьев.

— А то! — оживился майор. — В тринадцатом году сердаров ихних возил на переговоры к Ртищеву.

— Вот оно что! — подсаживаясь ближе, заинтересовался капитан. — Теперь понятно, почему вас Алексей Петрович в эспедицию на тот берег назначил...

— То-то и оно, — отозвался майор. — Все дело в том, что я этих кочевников малость знаю. — Он ощупал подсохший мундир, набросил его на плечи и посмотрел на капитана. — Так что, родимый, не считай, что командующий меня за покладистость и доброту на тот берег отправляет. Перед ним-то, как раз, я оказался не покладистым. Думаю, что не один офицер на моем месте не согласился бы сделать того, что потребовал его высокопревосходительство...