— Сюда давай, тебе говорят.

Все, конечно, с сигаретами, которые они держат и вставляют в рот чересчур небрежными жестами. Хотят выглядеть взрослыми.

— Я опаздываю.

— Че?!

— О! Говорящая Цапля!

Дима нехотя идет в их сторону, к скошенному навесу школьного пожарного выхода, где они развалились в пустом оконном проеме.

— Какой-то ты тормознутый стал, Цапля. Учили-учили тебя, все насмарку.

— Говорят, у вас мужик какой-то завелся?

— Не мужик. Мой отец.

— Твой отец… не мужик?

Они смеются так громко, что это уже не смех — истошный крик. Дима оглядывается: не видит ли кто из одноклассников.

— Говорят, он у вас серьезный в натуре уркаган, а? Ходка за ходкой. А, Цапля?

— Ты теперь тоже будешь травкой приторговывать? С собой-то есть?

Дима не понимает, что они ему говорят. Впрочем, он часто не понимает, что они говорят. Может быть, сказать им, кто его папа на самом деле?

— Э-эй, Цапля!

— Вот вам и говорящая Цапля!

Нет, не получается произнести ни слова. В ту ночь, когда он встал пописать и в коридоре наткнулся на какого-то человека и даже вскрикнул от неожиданности, а человек присел возле него на корточки, легонько щелкнул его пальцами по груди, сказал: «Привет, мужичонка. А я, стало быть, твой папа», — в ту ночь началось то, что никак не может существовать рядом со всей этой ерундой.

Дима натягивает лямки ранца и кидается к школе.

— Цаплин, опять опоздал.

— Извините, Катерина Пална.

Пока он идет на свое место, сыплются привычные шутки.

— Да Цаплю ветром снесло.

— Опять, небось, лягушек ел. Лягушки вку-у-усненькие.

Катерина Пална стучит карандашом по столу:

— Тишина! Записали число, открыли учебники.

Он садится, достает тетрадь и учебник и тихонько вздыхает: день начался.