Рейс был долгим и трудным, мы прошли вдоль почти всю Атлантику, но, странное дело, ни одна буря не потревожила нас, ни один шторм не трепал. Однако на борту от этого не сделалось веселее, поскольку стоны и голоса, доносившиеся из трюмов, что ни день становились слышнее. Ни один из нас не отваживался спуститься в трюм ночью, и даже днем лишь в сопровождении двух или трех других. Я сам готов был лучше три вахты подряд отстоять, лишь бы не спускаться в эту черную бездну.

Время от времени с наступлением сумерек вахтенный замечал на горизонте какой-то гигантский трехмачтовый парусник, двигавшийся параллельным курсом, точно сопровождая нас. Но стоило лишь кому-нибудь прибежать на его крики и навести подзорную трубу в эту сторону, как трехмачтовик, словно бы растворившись в густеющих сумерках, исчезал. Мы, молодые, гадали, что бы это мог быть за корабль, но старые матросы, осенив себя крестным знамением, вполголоса произносили: «Летучий голландец».

Они рассказывали нам, молодым, про этот страшный корабль-призрак, погубленный некогда его безбожным капитаном и осужденный вечно скитаться по пустынным морям. Время от времени он нуждается в новом матросе, но попасть на этот проклятый корабль может лишь безбожник, продавший свою душу дьяволу, такой, например, как наш капитан. Вот матросы и поговаривали, не по его ли душу явился этот корабль. Хотя встреча с «Летучим голландцем» ничего хорошего не сулила и всем нам.

Так оно и случилось уже на следующий день. Мы покинули как раз берега Африки и направились вокруг Южной Америки в Кальяо. Едва земля скрылась из виду, как случилось несчастье: один из наших матросов сорвался с реи и утонул, прежде чем мы успели спустить на воду шлюпку. На следующий день рея с фок-мачты рухнула у ног капитана, едва не убив его самого. На третий день буревестник пролетел три раза над нашим кораблем, резко снижаясь всякий раз над каютой богохульника-капитана.