Когда я вышел из комнаты и увидел улыбающееся, сияющее море, мне захотелось окунуться в него с тоской почти неописуемой. Я не ждал ни минуты, не дождался завтрака, а, проглотив вместо него кусок хлеба со стаканом молока, бросился на берег.

Собственно говоря, я покинул ферму украдкой, потому что опасался, что дядя может меня позвать и приказать мне остаться дома. Дядя мог простить мне бесцельное блуждание по полям, но прогулки по воде он никогда бы не простил, тем более что он уже дважды запрещал мне ездить на шлюпке.

Поэтому я не пошел по прямой дороге к морю, а избрал окольный путь и дошел до берега никем не замеченный.

Подойдя к стоянке лодок Гарри Блю, я увидел, что ялик ушел в море. Оставался только тузик. Ничего другого мне и не нужно было, потому что я намеревался совершить на тузике большую прогулку. В шлюпке набралось порядочно воды, — по-видимому, ею уже несколько дней не пользовались, — но с помощью старой жестяной кастрюли, которая валялась в шлюпке, я вычерпал всю воду в четверть часа, принес весла из сарая Гарри (разрешение дано мне было раз навсегда), уселся в тузик, вставил уключины, вложил в них весла, потом уселся на скамью и оттолкнулся от берега. Крохотная лодчонка послушно заскользила по воде, легкая и подвижная, как рыба. С бьющимся сердцем повернул я в открытое искрящееся море. Оно было спокойно, как озеро, не было ни малейшего волнения, вода была так прозрачна, что я видел под лодкой рыб, играющих на большой глубине.

Морское дно в нашей бухте покрыто чистым, серебристо-белым песком. Маленькие крабы, величиной с золотую монету, гонялись друг за другом и преследовали еще более мелкие создания, рассчитывая позавтракать ими. Стайки сельдей, широкая плоская камбала, крупный палтус, красивая зеленая макрель и громадные морские угри, похожие на удавов, — все играли или подстерегали добычу.