Ветер начинал утихать, но волнение все еще было сильно.

— Бедный Симон! он погиб!.. — сказал Бенуа, видя как помощник его старался удержаться верхом на этом круглом бревне, которое вертелось при каждой волне и било в бока корабля.

Положение Симона было чрезвычайно опасно, потому что он ежеминутно мог быть раздавлен об бока корабля.

— Еще разок стукни топором, Симон, — кричал ему Бенуа, — и мы спасены. Ах! Боже мой!.. Симон!.. Симон!.. берегись волны! Бросайся скорее в воду... ты погибнешь... Симон! Ах!.. — и капитан испустил ужасный вопль, закрыв лицо руками.

Симону раздавило голову между мачтой и кораблем, но зато, благодаря его хладнокровной неустрашимости, судно было спасено из весьма критического положения.

Буря утихала мало-помалу, подобно всем бурям африканских морей, которые столь же внезапно исчезают, как и появляются; ветер установился и погнал тучи на юг.

Погоревав несколько минут, Бенуа велел очистить палубу от обломков и обрывков снастей, ее покрывающих, потом поднять задний парус, или бизань и, пользуясь легким попутным ветерком, поплыл на юго-восток.

Разумеется, что величественное выражение лица господина Бенуа исчезло вместе с бурей и опасностью. Как скоро ветер установился, и корабль поплыл в путь, то он сделался, по-прежнему, простым, грубым, глупым, но честным человеком, занимающимся торговлей неграми с такой добросовестностью и праводушием, какие только можно употреблять в коммерческих делах, и думающим, что продавать негров, рогатый скот и колониальные товары есть все одно и то же, и что в этом нет ничего худого. Помышляя единственно о скоплении денег и доставлении себе независимого состояния, чтобы спокойно отдохнуть под старость в кругу своего семейства. Достойный отец! Он не спал всю ночь и даже думал более о Симоне, чем о своей милой Катерине, Симон служил у него так давно! Симон знал все его привычки, был совершенно предан ему; с таким усердием занимался мелочными подробностями при нагрузке корабля неграми и показывал при этом случае терпение и человеколюбие, восхищавшее капитана.