С того дня и началась подготовка к походу. Кое-что удалось узнать, кое-какими материалами и картами мы запаслись. Ну, а если что-нибудь мы и не узнали, то утешали себя: «Вот доберемся до Михаила Григорьевича, у него все разузнаем подробно».

Но разузнать не пришлось. Двое здоровых молодых парней, приехавших, по их словам, рыбачить, дружно сообщили:

— Старик в Чердынь уехал, старуху в больницу увез. Дня через три будет.

Вот тебе и консультация... Что же оставалось делать? Идти вперед, конечно. Только вперед. И мы пошли вперед.

Река, речка — всегда красива, в любое время года. Не знаю, как выглядит Южная Кельтма ранней весной, когда она широко разливается, топит окрестные леса, и в ее мутные воды глядятся цветущие черемухи. Не довелось бывать на ней осенью, когда вода стынет, становится прозрачной, а по ней хороводами плывут разноцветные листья. Но летом, в начале июля, когда мы плыли по ней, она была чудо как хороша, особенно в районе от Кедровки до устья Лопьи.

Стояла та пора средины лета, которая предшествует сенокосу. Кругом все буйно росло, цвело, наливалось. Узкие полоски берегов, отвоеванные рекой у леса, зеленели мощной, в рост человека, травой. Здесь, на севере, еще цвел шиповник, цвел вместе с травами.

Река тянулась длинными прямыми плесами. Казалось, вода до краев заполнила русло и теперь никуда не торопится. В медленной, почти стоячей воде берега отражались до мельчайших подробностей. Каждое дерево, каждый куст, каждая травинка имели своего зеркального двойника, тщательно воспроизводящего все детали оригинала. Вода в Южной Кельтме темная, болотная. На ней особенно эффектно выглядели белые лилии. А было их несметное множество, целые гектары, перемежавшиеся такими же мощными зарослями желтых кувшинок. Одним словом, энергичное северное лето разворачивалось перед нами во всей красе.