Послевоенные годы были в творчестве Кирилла отмечены нарастанием любовной лирики. Поклонники, а особенно поклонницы поэта впадали даже в некоторое подобие головокружения, пытаясь угадать прототип его лирической героини. Ну, вот, например, стих из цикла «Дневник моего друга»:

Мой друг спешил на мотоцикле… Река, безлюдье, парапет… И вдруг увидел юной цапли Замысловатый пируэт.О, юность, нежность, липок почки, Хор лягушачьих батарей! Девчонка пляшет в одиночку, Поет при свете фонарей.Он заглушил мотор стосильный И подошел к ней не спеша, Мужчина, странник в куртке стильной, Типаж спортсмена и спеца.Надюша, цапля, примадонна, Что приключилось в поздний час? Запомни номер телефона, Как он запомнил свет в очах.

…

Прошло пять лет. Он в город вышел Купить «Дукат». И вдруг застрял: Ее увидел на афише Над кассами в концертный зал.

Поклонницам остается только гадать и судачить. Ну, конечно, под видом какого-то друга Кирилл пишет о самом себе. О своих встречах, в том числе и — ох, девочки! — о мимолетных! Но почему опять у него появляется неведомая Надежда — помните, девочки, «Надежду парашютиста»? Да, но там была Надежда как надежда, а здесь это все-ш-таки Надюша, а не надежда. И все-ш-таки, девчонки, любовь для Смельчакова — это всегда и надежда, и Надежда. Ах, если бы можно было его увидеть, поговорить по-дружески, порасспросить обо всем! Ах, Светка-Светка, небось о таком вот мотоциклисте мечтаешь? А вот и мечтаю, полжизни бы отдала такому мотоциклисту, всю жизнь! И я бы отдала, и я бы! Да как же вам не стыдно, девчонки, комсомолки, предаваться таким мечтаниям?



10 из 341