— Так все мне и посадница Марфа сказывала, — подтвердил Холмский.

А слепец продолжал:

— Знамо дело: новугородцам не привыкать было стать ушкуи строить... И понастроили, оснастили, запаслись зельем пороховым, пушками со стен городских, захватили рухлядь, весь обиход, казну... помолились у Софей Премудрости Божией да и вышли Волховымрекою в Ильмень, а Ильменем — в Ловать-реку, а из Ловати переволоклись на Волгу...

— Точно, точно, — подтвердил князь Холмский. — Так и ушкуйники встарь делывали.

— Да и Василий Буслаев со своею удалью... — сказывал хозяин. — Этот и до Ерусалима-града доходил, и в Ердань-реке крестился.

Все гости князя Данилы Щеняти заинтересовались рассказом слепца.

— Ишь ты!.. И впрямь, выходит, Хлынов-град Великому Новугороду брат.

— Такой же разбойник, как и старший братец: что от него терпят вологжане, устюжане, каргопольцы, двиняне, даже тверичи — не приведи Царица Небесна!

— Надо бы его ускромнить, как ускромнили Новгород с другим его младшим «братцем» — Псковом.

— А поди и у них есть своя Марфа-посадница, у хлыновцев этих?

— Как не быть: везде баба! Сказано: «сосуд сатаны».

В это время князь Холмский обратился к боярину Шестаку-Кутузову:

— Онамедни на тебя, боярин, намекал великий государь... Кажись, тебя удумал государь послать под Хлынов с ратными людьми.

— Ой ли! — обрадовался тот. — Пошли, Господи! Пора бы и мне косточки поразмять.

В этот момент дверь столовой палаты растворилась и на пороге показался новый гость... Его сухое, пергаментное лицо обличало либо великого постника, либо человека заработавшегося; зато этот усохший, иконописный лик освещали живые, ясные глаза.

— А! Кум Федор! — радостно воскликнул хозяин. — Добро пожаловать... Что так запоздал?

— У великого князя на духу был, — отвечал пришедший, кланяясь гостям князя Щеняти.