Завывал ветер, и печальная луна за окном глядела на него в упор.

Красота, – сказал он, – лепесток цветка, язычок люблю тебя.

Лицо в толпе. Мелькнуло, исчезло.

Молчанию земли пришло на смену его собственное молчание, вне времени, вне пространства, бесформенное, древнее, необъятное, отдающееся в висках. Не музыка. А математика. Ровное биение пульса. Ползущая ящерка. Скользящая рыба. Зеленая рептилия. Звон стекла. Ревущая подземка, зарывающаяся в темную нору, словно грызун. Живые и мертвые, уходящие в никуда. Шум потока, проносящегося в сознании, летящие брызги, захлестывающие дух.

До него донеслись симфонические раскаты одной-единственной музыки. Молчание. Все молчит, кроме всплесков, перекатов, журчания и гула тишины. Время жить и время умирать.

Он резко поднялся и шагнул к двери. Он стоял, держась за дверную ручку. Раздумье. Затем рванул дверь и стремительно вышел из комнаты. Половицы в подъезде скрипели, ступеньки доходили до его спотыкающихся ступней, дверь распахнулась в ночь, и вот он снова свободен. Ему хотелось поговорить с греком Стивом, величайшим из когда-либо живших со времен Сократа философом. Он собирался поделиться с ним своими нарастающими страхами. Он не мог написать письмо Дороти Дикс или Джорджу Сантаяне, зато он мог поговорить со Стивом. Стив не знал ничего. Он был великий философ.

Плоскость цементного тротуара, ритмика трамвайных колес, дороги, разбегающиеся во все стороны, в никуда. Он, шагающий. Туда, где течет расплавленный камень.

Он шел быстро, чтобы согреться. Его укутывал туман. Улица пустынна. Никто не скажет, проходил ли он тут и, значит, жил ли на свете.

У грека он заказал кофе. Здесь никого не было (слава Тебе, Господи.) Никто не вел разговоров, и было слышно тиканье часов: один плюс один, два плюс два; снова мост, уходящий вдаль, сквозь все. Было почти два ночи. Посреди ничего. Время застыло.