— Ошибку дал, Афанасий, — хмуро пробурчал староста, — восемь рубликов с тебя причитается.

— Как же? — отец хлопал глазами. — Четыре пуда по целковику, самый раз…

— А процент? За два года-то наросло али нет? Задержал платеж, выкручивайся.

— Не по-христиански, Ефим Михеич… Какой такой между соседями процент? Грабеж это, чистый грабеж! Не обижайся, столько не дам.

— Ишь супротивный! — удивился Рябинин. — В таком разе на сходке потолкуем.

В ближайшее воскресенье после обедни староста объявил сельский сход. Степенно изложил суть тяжбы, не погнушался поклониться обществу:

— Рассудите, люди добрые! По закону требую, а он меня — грабителем…

— В гроб вгонишь мужика, — подал голос кто-то из деревенской голытьбы. — По совести надобно…

— Откуда Афанасию процент взять?

— Изба валится, поправить нечем…

Рябинин, уловив противление схода, на рожон не полез, зашел с другой стороны:

— Что ж, не аспиды мы, готов подождать еще годок… А вместо процента пущай дает мальчонку. Гусей пасти, бороновать…

Отец шапку об землю:

— Не допущу этакого!

И опять сельское общество глухо зароптало: помещичьи замашки у мироеда, за горло давит, мальчонку-то как на барщину требует. Ефим Рябинин послушал, послушал и вдруг широко улыбнулся:

— А может, на себя возьмем должок? Понятное дело, тяжко Афанасию… Давайте с миру по нитке! Кто готовый?

Уел староста. Знал, чем сделать мужиков покладистыми. И себя добреньким выставил, дескать, готов копейкой поступиться, и мужиков дугой согнул. Кому охота чужие долги платить? У каждого своя нужда по углам.

Гусей пасти — не медовые пряники жевать, а бороновать и того хуже. У Ефима Рябинина сын Стенай, грамотный малый, тоже почти круглый год состоял при помещике. Но весеннюю страду всегда отбывал на родительской пашне. Он и помыкал батрачонком. Сажал Федьку на лошадь, другую привязывал к бороне. Получалось, малец работает за двоих. Начинали бороновать с рассветом, до обеда сопливый работник накружится, на землю слезть не может.