— Знаю, мамочка, все знаю, — перебил снова шепотом тот, кого звали Мишелем. — Знаю, что ты, чтобы прокормить себя с сиротой сыном, стала учиться танцевать и в конце концов сделалась большой артисткой. А теперь учишь своему искусству других… Потому что тебе надо поддерживать твоего неудачника, Мишеля, которого выгнали из гимназии в России и из коллегии в Риме и который на каждом шагу доставляет тебе столько хлопот.

Его голос дрогнул при этих словах. Чутко насторожившейся Шуре показалось, что Мишель, сам назвавший себя неудачником, поцеловал мать. Что-то в роде всхлипыванья послышалось с нижнего дивана.

Плакала Франческа Павловна, как показалось Шуре. Как бы в подтверждение её догадки, Мишель заговорил тем же горячим, прерывистым шепотом:

— Милая ты моя мама, не смей плакать. Ты ничего не делаешь дурного, напротив того, благодетельствуешь этим ничтожным девчонкам. Разве ты не осчастливила Стеллу? Что она представляла собою прежде? А теперь! Чего только у неё нет! Птичьего молока не хватает разве: какие костюмы, бриллианты, драгоценные вещи! Но ведь ты же не теряешь времени и сама говоришь, что сегодня уже встретила молодую особу, которая может быть окажется нам полезной, когда Стелла не будет в состоянии работать, как сейчас.

При последних словах Мишеля Шура, жадно вбиравшая в себя каждую его фразу, вся насторожилась в своем углу. К немалому смущению её, Франческа Павловна стала горячо расхваливать Шуру, её внешность, грацию, образованность.

— Ученая девица, что и говорить! — усмехнулся на это Мишель. — Ну да, уж знаем мы эту ученость: гимназию кончила, а корову через три «а» напишет. Все они таковы. Э, да не всели равно, впрочем: нам не образованность её нужна, а трудоспособность и талант, если бы он оказался. Ну, да об этом завтра. Утро вечера мудренее. Погляжу я на твою хваленую умницу-разумницу, мамуля, а пока спокойной ночи! Лезу в свое поднебесье, спать до смерти хочу…