— Не беспокойтесь Анна Ильинична, — мягко возразил Евгений Николаевич, — я уже обо всем переговорил с Шурой, и она дала мне слово не предпринимать ничего серьезного, не посоветовавшись со мной. Это решено.

Он хотел прибавить еще что-то, но тут прозвучал второй звонок, и все засуетились и заговорили сразу.

— Чулки светлые у тебя вместе с платками покладены, Шуринька… Да платки-то не растеряй… Новые ведь… И банку-то с вишеньем не разбей ненароком, — волнуясь наказывала няня.

— Когда в цирк попадешь, афишу не выбрасывай, мне пришли в письме непременно, — перекрикивал старушку Лева.

— Пиши почаще, Шура, не ленись, — шепнула Нюта, — не то наши старички, сама знаешь, как волноваться будут.

— Ну, с Богом… Садись в вагон, Евгений тебя проводит до места, одна-то не протеснишься — и обняв еще раз дочь, Струков легонько подтолкнул ее к вагонной площадке.

Но тут к Шуре кинулась Анна Ильинична и еще раз прижала ее к своей груди:

— Молись Богу, Шурочка, детка моя дорогая, не забывай каждый день молиться, и Царица Небесная оградит тебя от всего дурного. Ну, Господь с тобою, иди…

В полумраке вагона Шура едва нашла свое место. Все было битком набито уезжающею публикой.

Евгений Николаевич не без труда усадил девушку между двух каких-то старушек.

— Ну, до скорого свиданья, Шура, помните то, что вы мне обещали вчера, — произнес он, глядя ей прямо в глаза.

Шура вспыхнула и снова, порывисто вскочив с места, быстро взяла своего друга детства за руку и увлекла его за собою в коридор.

Там, у окна, она ему зашептала взволнованным голосом:

— Никогда, Женя, слышите ли, никогда не забуду того, что вы мне вчера говорили в саду. Честное слово. Вы — мой единственный друг и не будет у меня никакого другого друга… И… и… когда мы окончим высшее образование… Да, да… Женя, дорогой мой товарищ, я обещаю вам то же, что обещала вчера…