- Фу-ты, ну-ты, Herr Стубе, хоть в гвардию, хоть куда! - сказал он, охорашиваясь.

Желтое, одутловатое, с синеватыми уже тенями в провалинах и морщинах, сонное, но довольное, но тщательно бреемое и моемое лицо вытягивалось из зеркала. В глазах бегал слабенький, старческий блеск возбуждения.

- Hoch, Herr Стубе, hoch! - закричал он сам себе, одной рукой снимая колпак, а другой высоко поднимая свечу. И повернувшись по-военному, засвистал жидковатый марш какой-то времен покорения Франции.

Матильда Петровна сидела перед зеркалом в спальне. Скинув платье с высоких плеч, она вынимала шпильки из взбитых волос, вглядываясь в свое лицо, такое молодое еще недавно, такое еще теперь быстроглазое, но уж оплетаемое тонкой паутиной первых морщин. Теплая, сытая жизнь старила мягко, незаметно...

- Мотьхен! - сказал Яков Федорович. - Смотри, какой я молодец. Да?..

- Да! - ответила Мотьхен, вздохнув.

- Не вздыхай, Мотьхен! Сегодня торжественный день.

Он грузно сел в кресло, раскуривая трубку. Память его лениво ползала, по-червячьи, где-то в пустоте прошлого.

- Да, если бы я не родился в этот день, что было бы с тобой, Мотьхен, а?

Мотьхен болезненно улыбнулась.

- Что было бы, а? Хороший я человек, Мотьхен, или нет?

Он наливался кровью от самоудовольствия, покашливал и охорашивался в кресле.

- Что было бы, а?

- Оставьте, Яков Федорович. Вы не знаете, что было бы.

- Не знаю? Ну так ты сама знаешь.

- И я не знаю. Никто не знает.

Она сбросила платье и стала вдруг какой-то домовитой, толстоногой в цветной юбке немкой, готовой пасть сейчас на колени и благословлять небо, что миновала ее беспутная, темная, страшная слепотой своей жизнь, а взяла ее жизнь тихая, пресная и положила за пазуху к такому доброму человеку.