— А ну, ребята, — бросил наш предводитель, — забейте-ка с двух сторон по колу да привяжите к ним этот сброд!
Мы живо заколотили колья с обоих концов цепочки пленных, которые в своих белых одеждах смахивали на призраков, и туземцы, словно окаменев, застыли в неподвижном ожидании.
— А теперь обедать! — распорядился турок.
Мы развели костер, зажарили барана и съели его, раздирая мясо руками. Затем отведали фиников, найденных в палатках, попили молока, добытого тем же способом, и подобрали кое-какие серебряные украшения, брошенные беглецами.
Мы спокойно заканчивали обед, когда на пригорке напротив я заметил странное сборище. Это были удравшие от нас женщины, одни женщины И они бежали в нашу сторону. Я указал на них Мохаммеду-Бестии.
Он ухмыльнулся и объявил:
— А это десерт!
Вот именно, десерт!
Женщины приближались. Они неслись, как угорелые, и через минуту на нас градом обрушились метаемые на ходу камни, мы увидели также, что туземки вооружены ножами, палаточными кольями, всякой старой утварью.
Мохаммед скомандовал:
— По коням!
И вовремя! Атака была отчаянной. Женщины пытались перерезать веревку — они задумали освободить своих мужчин. Турок оценил опасность и, придя в бешенство, загремел.
— Руби их! Руби! Руби!
Растерявшись перед лицом столь непривычного противника и не решаясь убивать женщин, мы топтались на месте, и тогда он сам ринулся навстречу нападающим.
Он в одиночку контратаковал целый батальон оборванок. Он рубил их, скотина, рубил, как одержимый, с такой яростью, с таким самозабвением, что каждым взмахом клинка валил с ног еще одну белую фигуру.
Он был страшен, и перепуганные женщины исчезли с такой же быстротой, с какой появились; на поле боя осталось лишь десяток убитых и раненых, белая одежда которых пестрела алыми пятнами крови.
Мохаммед с искаженным лицом подскакал к нам и заорал:
— Отходим, ребята! Сейчас они вернутся.
И мы медленно отошли, уводя с собой пленных, парализованных страхом удушья.
На другой день, ровно в полдень, мы привели в Богар вереницу наших удавленников.