Я наблюдаю, как мать собирается на работу. В первые дни она не знала, как ей одеться. Она привыкла ходить в филармонию одетой прилично, даже немного нарядно: ведь туда приезжали знаменитости и она все-таки имела кое-какое отношение к артистическому миру. Ее даже пригла-шали на банкеты. Теперь она носит простую юбку и ситцевую кофту без рукавов: все равно прихо-дится надевать халат, и к тому же в цехе жарко - вулканизируют резину. Она не пудрится, не подкрашивает губы, как прежде,- наверно, потому, что напудренной неприятно стоять возле жаркой машины. Раньше она уходила из дому иной, чем я знал ее дома. Она уходила как на какое-то представление. Одно время даже покупала сигареты. Теперь все, что делало ее для меня чужой, само собой отпало. Глядя на ее свежеумытое, строго-озабоченное лицо, на гладко причесанные, собранные в пучок волосы, влажные от воды на висках, на ее округлую шею в отворотах простень-кой кофточки, на то, как она хлопочет, готовя мне еду на целый день: варит на электроплитке яйца, наливает в термос чай, намазывает бутерброды,- я чувствую теперь к ней то, что можно выразить только словами: "самый близкий человек". Такой она теперь и уходит из дому, моя мама.

Мы завтракаем вместе на стуле, приставленном к моей койке. Мать дает мне обычные ежедневные наставления.

- Ты обязательно все съешь, что я тебе приготовила.

- Ладно, мама, не беспокойся.

- Когда будет очень необходимо, постучи в пол. Я обо всем договорилась с Ивановой женой.

- Хорошо.

- Ты ее не стесняйся, она очень добрая женщина.

- Я знаю.

- Да, чуть не забыла. Придет к тебе Тонечка?