- Купи-те, купи-те, ку-пи-те-е!
Возвращаясь с базара и встречая меня во дворе, когда я был поменьше, бабка Степаниха непременно лезла в карман фартука и угощала сахарным петушком на палочке. А однажды, помню, принесла даже леденцовый паровоз.
- Кушай, касатик, кушай, сиротушка, только ты уж с мячиком на огород не надо... Долго ли поизмять...
Когда меня привезли из больницы в гипсе, бабка заходила навестить, принесла пяток яичек и, поглядев на белый слепок с кончиками посиневших пальцев, заплакала.
- Ну, ты не кручинься. Бог даст, все обойдется. Нет худа без добра. В солдаты не возьмут. По такому-то времени хроменькому спокойнее...
Попив чаю и подхватив под мышку портфель, уходит из дому и Симон Александрович. Он уходит неслышно, будто выпархивает. Даже по скрипучей лестнице спускается совершенно беззвучно.
Завидев спустившегося по лестнице Симона Александровича, Степаниха приветствует его обычным вопросом:
- На работу, Семен Саныч?
- Да, пора! - бодро откликается Симон Александрович.- Служба, ничего не поделаешь!
- И не говори! - вздыхает Степаниха.- Я тоже сейчас пойду.
- Разве сегодня пятница?
- Пятница, батюшка, пятница.
- Ну что ж, час добрый, Степанида Андреевна.
- Да уж кой там добрый! - взмаливается Степаниха.- Что удумали, басурманы! Базар за город перенесли. Благо-то с моими ногами добираться?
- Разве на Сергиевке теперь нет толкучего?
- Закрыли, батюшка, начисто закрыли. Цирк приехал. Балаган на том месте натягивают. А нас всех за город. Двумя трамваями езжу. Туда шесть копеек да обратно шесть.
За калиткой Симон Александрович бочком втискивается в общий поток, и его бежевая, хоро-шо сохранившаяся шляпа с круглыми, ни в какую сторону не заломленными полями бесшумно лавирует среди рабочих шапок и кепок.
Иногда у калитки Симон Александрович сталкивается с кем-нибудь из жильцов. Его лицо морщинится приветливой улыбкой, а бежевая шляпа бережно, на одно мгновение обнажает голо-ву. Похоже, что шляпа действует автоматически, от какого-то реле, невидимо подключенного к улыбке Симона Александровича.