- Марь Николавна-а!

Дверь раскрывается, маленькая старушка, с полными, раскроенными многочисленными морщинками на затейливые ромбики и треугольнички щеками, строго баском спрашивает:

- Ну что тебе, Алексей? Виделись нынче вроде.

- Вот, привел, - выдергивая меня из-за себя, объявляет Алексей и довольно ухмыляется. - Не узнаете?

- Здравствуйте, Мария Николаевна, - говорю я, смущенно комкая шляпу.

В руках у Марии Николаевны книжка, заложенная указательным пальцем; прищурившись, она секунду-другую пристально вглядывается в меня острыми дальнозоркими глазами и хлопает себя книжкой по боку. - Не узнаю что-то...

Я называюсь, книжка шлепается на крыльцо, строгий басок моей старой учительницы ломается, становится незнакомым и тонким:

- Коленька!..

Она обнимает меня, целует, ее маленький сухой рот подергивается.

И тут же, словно устыдившись минутного порыва, она отстраняет меня, бранчливо говорит:

- Слыхала, слыхала, что книжки пишешь. А небось мне вот не привез, старухе-то?

- Не привез, Мария Николаевна, - покаянно признаюсь я, ругая себя в душе самыми черными словами.

- Ну и бессовестный! В следующий раз не привезешь - на порог не пущу! Ладно уж, не езди - прислать-то не забудь!..

Выговорив, Мария Николаевна снова окидывает меня добрыми сияющими глазами, сокрушается:

- Постарел, Коля, постарел... А я ведь тебя вот таким помню, показывает она себе по плечо. - Орел-парень был! Председатель учкома! Помнишь, как мы с тобой на кустовое совещание в Кочкарлей ездили?

- Помню, Мария Николаевна, - смеюсь я. - Вернулись мы с вами, встал я на вашу кафедру - перед ребятами отчитываться, сказал: "товарищи", а что дальше говорить - не знаю. Спасибо, что вы тогда выручили, сами обо всем рассказали.

- Ну, это пустяки! - отмахивается Мария Николаевча. - Подъехали, помню, к Кочкарлейской школе, ребята выбежали, кричат, а ты так, с укоризной, спрашиваешь: