— Допустим. Но если я твой антипод и мы взаимно друг друга исключаем, тогда почему же ты меня знаешь лучше, чем самого себя? Молчишь? Значит, я прав?

— О, нет! Молчание не всегда означает согласие. Я замолчал, потому что не могу отрицать, что хорошо тебя знаю.

— А себя? Себя ты знаешь лучше, чем меня? Ты все знаешь о себе?

— Кто же знает о себе все?

— Может, ты обо мне все знаешь?

Дьего поколебался.

— Да, — твердо сказал он, — о тебе я знаю все.

Сказал, и ему сразу стало ясно: его признание не достигло цели, старик пропустил его мимо ушей.

— Где же тогда разделяющая нас грань? Не плод ли она твоего воображения?

— Но воображение-то все-таки мое!

Торквемада, казалось, не заметил торжествующей нотки в голосе Дьего.

— Если обо мне, который не будучи тобой, ты знаешь больше, чем о самом себе, тогда, быть может, ты — это вовсе не ты в том смысле, в каком тебе это представляется. Может, твоей натуре свойственно как раз то, что тебе хорошо и досконально известно, а не нечто, судя по твоим словам, неясное и расплывчатое. Что значит, по-твоему, быть собой?

— Быть, — не колеблясь, ответил Дьего.

— А может, знать? Разве можно существовать, не сознавая этого, отрицая существование сознания? В чем твое предназначение: быть или мыслить?

— Понятно! — воскликнул Дьего. — Ты посягаешь на мое сознание.

Торквемада снисходительно улыбнулся.

— Напротив.

— Хочешь овладеть им.

— Придвинь-ка мне стул, сын мой, — сказал Торквемада.

Дьего исполнил его просьбу и остановился на расстоянии вытянутой руки от сидящего.

— Ты хочешь отнять у меня сознание, — повторил он.

Как человек, которому холодно, Торквемада подтянул плащ под самый подбородок. Некоторое время он молчал в раздумье.

— Бог, — наконец сказал он, — особую благодать дарует беззаветным душам. Беззаветность — редкое свойство среди людей. И ты, так щедро наделенный этим даром, тем паче должен задуматься над тем, каким силам служить будет твоя беззаветная вера.