— А драться ты горазд ли? ― спросил Степка Петрока, едва дойлид Василь оставил их наедине, уехав с купцом Ананасом на глиняные копи.

Степка стоял подбоченясь, шапку сдвинул на ухо.

— Или я подбанщина, разбойник какой? ― насупился Петрок, ожидая подвоха.

Хлопец глядел на подручного дядьки Василя недоверчиво ― вертляв и речи вон какие заводит. С таким ухо востро держи.

— Всяк-то должон суметь ― и на кулачках биться, и стрелу пускать. А ну наскочит на тебя разбойник аль татарин?

Подручный дойлида говорил важно, а в глазах чертенята скачут.

— Филька, эй! ― крикнул он вдруг, задирая вверх, к подмостям, жидкую свою бороденку.

Со стены, где ползали, будто серые пауки, камнедельцы, укладывая рядами плинфу и булыжник, с самого верха выторкнулась ребячья черномазая рожица ― рот до ушей, а нос крендельком.

— Иду! ― и рожица тут же пропала. Зато послышались окрики муралей:

— Куда, сломя голову, дьяволенок?

— Ах, шпынь малый, нет ему угомону!

Повсюду, сверху донизу, в храме работали люди. В проеме главного входа, где плотники ладили на петли кованную медью дверь, Филька наскочил на лохани с краской. Саженного росту и неповоротливый с виду детина, который что-то старательно толок в ступке железным пестом, ловко ухватил мальчонку за шиворот, легко поднял, шлепнул пониже спины.

— Ай, Калина, больно! Вот брату пожалюсь,― завизжал Филька, вырываясь.

Плотники разогнули спины,. забалагурили, засмеялись ― рады случаю позубоскалить. Поднял от лоханей голову, глянул сурово монах-старик. Петрок обрадовался: Лука-иконописец, давний знакомый! И он сюда, оказывается, подался.