Перфилка в Смоленск и в Москву доски сбывает. Сказывают, куш добрый на том имеет, а не похвастает. И как Петрок ни старается те доски оздобить ― и травчатый рисунок пустит, и струями, и лапчатый, и репьями, и копытцами,― а у Перфилки один сказ: плохо раскупают доски, набойки дешевы стали, мастеровым работать их ныне едва ли не себе в убыток. Московиты побогатели ― норовят в добрые ткани наряжаться. Поди проверь ― Москва далеко. Но только и по мстиславльским мещанам видать ― в ходу набойки. На которую одежину ни погляди ― ткань с набойным узором. Оно и дешевле, а нарядно. Иной мастак бязь либо миткаль так разукрасит, пока не пощупаешь, думать будешь ― заморское, дорогое. Вот тебе и набойка. По лавкам пройди, глянь ― не залеживается. Разве уж совсем рисунок отбит худой да блеклый. Так Петрок сам гонор имеет. Антось Щерба, мастер кафтанный, уж как его работу хвалил. А заикнулся Петрок ― прибавить ему сколько-то за доски, Перфилка руками замахал.

— И так,― молвил,― я с тобой по-божецки. Потому только уважил, что отца, Тимоху покойного, помню.

Петрок, может, и не стал бы резать, однако в доме случается ныне и по престольным праздникам без скоромного сиживать. В хлебной клети и мышам делать нечего ― пусто. Да и самому любопытно резать. Иной раз идет вдоль торговых рядов, смотрит товары, что разложили купцы на прилавках, выставили на вешалах, и вдруг остановится, вздрогнет, а дыханье так и замирает сладко ― его узор на ткани отбит. И уж наблюдает полдня потом, мается ― кто купил, как посмотрел, что сказал.

Евдокия же и радовалась добыткам Петрока, и печалилась. Радовалась ― хлеба верный кусок будет иметь сын, как подрастет да в деле наловчится. Печалилась же, что увяла былая слава рода купеческого, и уготовано детям ее стать простолюдинами. Уж последнего паробка отпустила со двора Евдокия, все сама теперь по дому делала. Ладно, еще зять признает, помогает маленько, хоть и сам не велик купец ― давно ли железьем ветошным торговал.