Над устаревшими, доходящими до абсурда нелогичностями традиционного прецедентного права уже в нынешнем веке издевался соотечественник Коллинза Джон Кольер, одному из персонажей которого пришлось в это право углубиться: «Все это было так же запутано, как разбирательство в Прецедентном суде по Статуту короля Эдуарда III, каковой Статут основан на прецедентах из Саксонского и Норманского кодексов, двояко и по-разному восходящих к древнеримской трактовке греко-египетских уложений, на которые в доисторические времена повлияли обычаи и обряды, бытовавшие в бассейне Евфрата, если не Инда» (рассказ «Дьявол, Джордж и Рози»
Исключительный, на первый взгляд, правовой парадокс, приводящий в действие сюжет романа, корнями своими уходит в самую что ни на есть социальную реальность, и это вообще характерно для манеры Коллинза. Странное, неординарное, романтическое во внешних проявлениях у него везде, за исключением, может быть, двух-трех книг позднего периода, находит здравые и нередко социальные мотивировки, как, скажем, безусловно «готическая» сюжетная линия, связанная с мрачной, внушающей окружающим трепет кухаркой Эстер Детридж. Ее «исповедь» в конце романа — воссозданная с психологической и социальной проницательностью история одного преступления, причем описанная с той совершенной убедительностью проникновения в душевное состояние убийцы, которая невольно приводит на память классические образцы, допустим, «Преступление и наказание». И если для главных персонажей романа правовое крючкотворство — форма воплощения и способ решения, пускай иллюзорный, более широкого конфликта между личностью и обществом, то в случае с Эстер Детридж закон в прямом смысле — причина трагедии: «Законы моей страны, должные защищать меня как честную христианку, оставили меня совершенно беспомощной».