— Ничего себе — нацелились на успех! — сказал я.

И тут он в знак протеста улыбнулся, буквально ошарашив меня своей улыбкой — твердой, уверенной.

— О, на успех я очень даже весь нацелен. Вот погодите, увидите, — как будто мы с ним уже коллеги, давние и близкие друзья. — Только кем я лично хочу стать, — он прибавил, — те много денег не получают.

— И кто ж они такие?

— Поэты. Я всегда хотел стать поэтом.

Я рассмеялся, не мог сдержаться.

— Английским? Намереваетесь по-английски стихи сочинять?

— По-английски, ну. Я другим языком никаким и не владею. Теперь-то уж.

— И вы уверены, что владеете английским? — спросил я его. — Вас только тетя и учила, а тетю вашу не учил никто.

Но он меня слушал вполуха и не хотел со мной обсуждать свою родственницу:

— Вот почему я и желаю работать в газете. Ради контакта с печатным материалом.

— Можно книжки почитать, — буркнул я.

— Читал я кое-что, — он стыдливо потупился, — только ленюсь я. Голова у меня ленивая, зато быстрые ноги. Взяли бы меня репортером или наподобие этого, ноги бы мне как раз и пригодились. Я бегаю хорошо.

— И когда же, — спросил я голосом сардонического архангела, — вы будете сочинять свои стихи?

— На бегу, — ответил он.

Я взял его посыльным, и от души над ним поизмывался. Когда бы ни вручал ему листок для доставки в соседнюю комнату, напоминал о том, что вот, теперь он в контакте с печатным материалом и, я надеюсь, сможет этим воспользоваться для собственного творчества. Чувства юмора у него не было никакого, зато ноги оказались проворными, как он и обещал. Он был всегда на чеку, всегда стоял по стойке смирно, готовый пуститься вскачь. Всегда был само внимание, ждал. Стоит замершим зайчиком, смотрит, как пальцы прыгают по клавишам, и так он спешит цапнуть сходящий с валика листок, аж руки-ноги дрожат от нетерпенья, как будто производство будущих статей — акт чисто механический и регулируется шириной бумаги и скоростью машинки.