- Эй, Сорокин! - закричал Жмыхов. - Ты же в завязке, гад?! Ты же вчера родиной клялся, что в рот не возьмешь вина?!

Сорокин не спеша подошел к калитке, оперся о нее локтями и вдруг заплакал.

- У меня мама умерла в Омске, - сказал он сквозь всхлипывания, - ну как тут не выпить, ты сам посуди, Иван?!

И опять же вдруг, вроде бы ни с того ни с сего, Сорокин радостно улыбнулся и сообщил:

- Сейчас иду мимо автостанции и вижу: в кустах наша почтальонша пьяная валяется с голым задом. По всему видать, кто-то попользовался старушкой...

- Ах ты, пень! - сделал ему нагоняй Николай Прическин. - У него мать умерла, а он, поганец, улыбки строит!..

- Ну, положим, она не сегодня умерла.

- А когда?

- Ну, положим, полгода тому назад. Но ведь все равно беда, ты сам посуди, Иван?! (*9)

С этими словами Сорокин протяжно вздохнул, утер рукавом глаза и пошел дальше своей дорогой.

- Стало быть, возвращаемся мы на зону голодные, как собаки, - продолжал Сидоров, - и поэтому не удивительно, что я с голоду сожрал шахматы наших урок...

- В плане? - заинтересованно спросил Жмыхов.

- В плане, что у наших урок шахматы были сделаны из хлеба - я их поэтому и сожрал. Конечно, урки мне отомстили люто: они у меня, суки такие, золотой зуб выдернули пальцами, как щипцами! Зуб был литого золота, я его в карты выиграл в девяносто втором году. Ну, залепил я дырочку пластилином и так до самого освобождения и ходил.

- Хорошо тут у вас, - с грустью сказал Попов, - прохладно, петухи поют, а в Азербайджане, представьте, идет резня... (*10)