Она оживляет меня. Я оживляю ее. Мы оживляемся.

На первый взгляд, она целиком состоит из патетики и экзальтации, из мишуры, из розовой поросятины, соловьиных клятв и братьев Карамазовых, короче, из обращающих на себя внимание достижений телесного духа, хотя на самом деле в ней нет ничего патетичного. Как всякое выдающееся явление, она скромна.

Она – случайность и приключение.

Она – светлая скорбь освобождения от обязательств.

Из-за присущей ей очевидности она – закрытое силовое поле. В отличие от всех других форм жизненной имитации в ее случае нельзя отрицать, что вещь там есть.

Она предает забвению два института: семью и любовь.

Я прозреваю в ней гамму эмоциональных оттенков (от гордости до конфуза) и сущностей – материальные сущности, побуждающие к физическому, химическому, оптическому изучению, и сущности региональные (восходящие к эстетике, истории, социологии).

Жизнеутверждение утренней эрекции дорогого стоит.

Верность ей – лучший девиз для мужчины.

Время утренней эрекции – сугубо мужское время – не дробится на части. Синоним цельности, она умножается на самое себя, размывая все мыслимые границы между реальным и идеальным, преодолевая платоновские конструкции. В этом смысле утренняя эрекция – состояние до– и посткультурное, к самой же культуре отношение не имеющее. Культура обходит ее стороной.

Вместе с тем культура в своей совокупности воздвигнута на утренней эрекции, является ее продолжением, дополнением, заветом, лучше сказать – комментарием.

Пушкин – утренняя эрекция в образе русского поэта.

Вермеер и Пикассо – ее двойники.

Гомер – ее присказка.

Данте – ее комедия.

Пруст – многотомная память об утренней эрекции.

Шуберт – ее музыкальный аналог.

Кант – ее извержение.

Кафка – прерванная поллюция.