Я слишком мало его знал, чтобы судить о нем как о человеке, и, честно говоря, его человеческий аспект меня никогда не волновал: стихи говорят сами за себя. Впрочем, слухи рисовали не слишком приятный образ, да и сам он в стихах себя ангелом не считал. Наконец все слухи сгустились в мемуарной книге («Запретная книга о Бродском»), и выяснилось, что Бродский был весьма гнусной особой. Бедная вдова! Она получила пощечину наотмашь. Как оказалось, он ее не любил, а любил другую, несчастный роман с которой стал темой замечательных стихов. А вообще-то он был мизантропом, любил обижать людей, считал себя непогрешимым мэтром, гуру, пророком, в постели с любовницами быстро кончал. Размер его члена, кажется, не указан, но ясно и так, что любовником он был хреновым. Меняют ли эти факты мое отношение к его стихам? Не уверен. Факты любопытны, но, скорее, для узкого круга тех, кто вращался вокруг него и носится с ним как с гением.

Гнойник лопнул. Гной потек. Кому от этого стало светлее и легче? Беда Бродского не в его мелком злодействе, не в мелком злодействе его обожателя-критика, а в том, что через десять лет после смерти он уже растерял значительную часть своего литературного, отнюдь не человеческого, величия. Бродский боялся неправильно вписаться в бессмертие, но именно это и произошло. Он был печальным концом великой русской литературы, которая, если вспомнить Достоевского, пыталась поймать Бога за задние лапы, и в этом ей крайне не везло. Богооставленность переживалась Бродским мучительно, он был поэтом напористых, категоричных, менторских, нагловатых, но очень болезненных элегий, куда сливались его нелюбовь к власти, любовь к той, кто его бросила, чувство жизни как случайности и абсурда, диковатый российский империализм, непонимание демократии и Запада, весьма хаотичная образованность. Парадокс: уехал на Запад от тоталитаризма, чтобы сделаться литературным тоталитаристом.

В целом это было не менее контрпродуктивное творчество, чем у моего не менее знаменитого однофамильца, но по тем архаическим временам контрпродуктивность расценивалась как вселенский вызов и откровение.