— Что делаешь? Пишешь?

— Я редко пишу.

— Ты пьешь?

— Завязываю.

— По-моему, тебе сиделка нужна.

— Давай вечером на скачки?

— Ладно. Когда заедешь?

— Шесть тридцать — нормально?

— Шесть тридцать — нормально.

— Тогда пока.

Он растянулся на кровати. Да, хорошо вернуться к Лу. Она ему пользу приносит. И она права — он слишком бухает. Если б Лу столько бухала, она б ему была ни к чему. По-честному, старик, по-честному. Погляди, что стало с Хемингуэем — без стакана в руке и не садился. Погляди на Фолкнера, на них на всех погляди. Вот блядство.

Опять зазвонил телефон. Он взял.

— Чинаски?

— Ну?

Поэтесса — Джанесса Тил. Фигура хорошая, но в постели с нею Генри ни разу не бывал.

— Завтра вечером я бы хотела пригласить тебя на ужин.

— У нас с Лу постоянка, — ответил он. И подумал: господи, я храню верность. Господи, подумал он, я приличный человек. Боже.

— И ее с собой бери.

— Думаешь, разумно?

— Меня устраивает.

— Слушай, давай я тебе завтра перезвоню. Тогда и скажу.

Он повесил трубку и опять вытянулся. Тридцать лет, подумал он, я хотел быть писателем, и вот я писатель, а что это значит?

Телефон зазвонил снова. Даг Эшлешем, поэт.

— Хэнк, малыш…

— Ну чего, Даг?

— Я на подсосе, малыш, одолжи, малыш, пятерку. Дал бы мне пятерку, а?

— Даг, лошади меня разорили. Ни цента не осталось.

— Эх, — сказал Даг.

— Извини, малыш.

— Ну да чего уж там.

Даг повесил трубку. Даг ему и так уже должен пятнадцать. Но пятерка у Генри была. Надо было дать ее Дату. Даг, наверно, собачий корм жрет. Я не очень приличный человек, подумал он. Господи, да я совсем человек неприличный.