Если б мне этого хотелось. Но вряд ли я буду здесь, когда придет время определяться, ну, короче, как говорили древние, кто будет жив, тот увидит. А кто не будет, тот не увидит. Не очень-то справедливо, если вдуматься. Или как по-твоему, папа? Теперь можешь раскаиваться. Это сентиментально до идиотизма, что я обращаюсь к тебе, когда пишу. Прям как в кино: там, если малютка потеряла маму или папу, она всегда продолжает разговаривать с ними как с живыми, и зрители знают, что этот приемчик использован во всех фильмах про сироток, но мирятся с тем, что в еще одном фильме будет так же. Дело, видимо, в том, что мы относимся к смерти со страшным пиететом и поэтому так жалеем всех, кого постигла потеря. Типа — ого, смерть. СМЕРТЬ. Ну ни фига себе, типа. Но тем не менее писать мертвым нельзя. Это очевидный мне факт. Следовательно, я пишу не мертвым. А самой себе. Кому же еще? Так что вся затея с ведением дневника шита белыми нитками. Однако же я пишу, и мне это нравится. Похоже на комнату с зеркальными стенами и розовыми надувными мячиками, в которую Констанция затащила меня в Национальной галерее. Мы насмотрелись на себя со всех сторон, на всю жизнь хватит. Еще это похоже на зеркальную камеру в Техническом музее, где мы так часто бывали с папой. Внутри отражения возникает бесконечный ряд все более мелких отражений, но они все вместе — это ты, и тебе никуда не скрыться и ничего не сохранить в тайне.
Не знаю, это время дня делает меня такой глубокомысленной или это я с непривычки писать или потому, что умру. Вроде бы в мыслях появляется особая глубина, когда человек знает, что скоро умрет.
Но хватит уже — гашу свет, пока совсем не рассвело.
1 января 2006
Вчера утром вернулся Кшиштоф. Странное он выбрал время. И тут же потопал класть плитку. Это тоже меня несколько озадачило, поэтому я остановила его и напомнила, что у нас сегодня Новый год и что по случаю праздника хотя бы плитку не