Когда она услышала скрип стального рычага, то подняла голову, привстала с пола, потом села на полку. Младенец спал, прижатый к ее груди. Кто это идет? И зачем он идет? Почему кто-то хочет побеспокоить меня? Ведь ребенку нужно спать и мне нравится сидеть здесь в темноте. Здесь так уютно, здесь так тепло, сыро и мягко пахнет старой прелью. Я бы могла сидеть так вечность. Зачем они мешают мне?

Рычаг повернулся и дверь приоткрылась. За дверью дымили два факела.

– Здесь кто-то есть, – сказал голос.

Голос был знаком.

– Это я, – сказала Нана. – не мешайте мне.

– Нана? – что с тобой?

– Это мой ребенок.

– У тебя никогда не было ребенка, очнись!

– Это мой ребенок. Смотрите.

Она протянула им младенца. Они отпрянули в ужасе. Неужели им не понравилась такая прелесть?

– Что с твоими руками?

– Ничего.

– Это называется ничего?

Ее руки стали вдвое длиннее, но сохранили ту же толщину.

– Ты можешь встать?

Она приподнялась и встала; одной рукой она прижимала к себе ребенка, другой опиралась о пол.

– Ты можешь стоять?

– Не знаю. Кружится голова. Уходите.

Но они не ушли сразу. Они уговаривали, они обясняли, что это нее ее ребенок, что это вообще не человеческий ребенок, потому что все человеческие младенцы имеют лица, а у этого просто гладкая поверхность без всяких деталей; они еще говорили много других обидных слов, но она уже все решила для себя: она останется здесь, останется здесь со своим ребенком и будет держать его на руках – всегда, всегда, всегда, до тех пор, пока она жива.