Раз едет Степан в поезде при полной амуниции с мешком ручных гранат… А напротив него сидит крестьянин и гнусаво так спрашивает:

— Оре-ехи везешь продавать?

Степан молчит, ничего не отвечает.

А тот опять:

— Оре-ехи везешь продавать?

И так всю дорогу, пока в степи на полустанке на этот южный поезд не напали бандиты и не начали жестоко грабить пассажиров.

Тогда Степан развязал мешок, вынул из мешка гранаты, выскочил в проход, весь обвешанный гранатами, схватился за чеку и заорал страшным голосом:

— А ну, ложись, гады, суки, взрываю состав!!!

И такой у него был при этом чумовой и отвязанный вид, что бандиты на ходу повыскакивали из поезда.

Не испугался лишь один — атаман, самый сильный, жестокий и дерзкий бандит. Он не боялся ни бога, ни черта, ни смерти и очень гордился своим бесстрашием. Сколько они грабили деревень, поселков, хуторов, поездов — и товарных, и пассажирских, — никогда он ни перед кем не отступал. Пуля его не брала, он был словно заговоренный: в любой перестрелке ни единой царапины.

Поэтому он спокойно вышел к Степану и встал перед ним с заряженным револьвером.

— Считаю до трех, — сказал Степан, держась за чеку. — Нет, до четырех! Раз… Два… Три…

— Первым сдохнешь, — сказал бандит.

— Я давно уже мертв, — ответил Степан.

— А эти? — спросил атаман, обведя дулом револьвера перепуганных крестьян в вагоне.

— Все как есть мертвецы, — сказал Степан.

Они скрестили взгляды. Вдруг в глазах Степана бандитский атаман увидел такую готовность погибнуть в любую секунду, что даже он, всегда презиравший смерть, похолодел.

Зато Степан в глазах бандита хоть и увидел полную готовность умереть, но не сию секунду, а спустя примерно дня четыре, поскольку его банда только что награбила добра, ему хотелось погулять, попировать: жратва, горилка… И там у них была одна вдова — он ей собрался подарить вот эту шаль. Короче, не сейчас.