Но на самом деле никого в Аржановке не было, кто бы увидел его в тот момент, узнал и воскликнул:

- Колька Иванов вернулся! Колька Иванов из Афганистана вернулся!

Такого просто не могло быть, потому что всяк: хорош он или плох, стар или мал, человек он или коза, или там собака, или даже трава - все замирает в минуты ожидания вечера, и никто, и ничто не может потревожить их в этом ожидании.

Он прошел чуть не полдеревни, когда вечер наступил - над крышами прошумел прохладный ветер, и все очнулись и увидели его: и Капитанша, и Тонька Чугунова, и все, кто был поблизости, и они закричали со всех сторон:

- Колька Иванов вернулся!

- Колька Иванов из Афганистана вернулся!

- Вернулся!

- Вернулся!

- Вернулся!

А он шел и шел, не замедляя шага и не глядя на бегущих к нему, кричащих баб, он смотрел вперед - на свой горделиво стоящий на взгорке дом, шел, шел и шел, пока не остановился перед старыми серыми воротами.

Прорезанная в воротах калитка оказалась на запоре, Коля подергал гладкую деревянную ручку и впервые посмотрел на окруживших его баб. Глаза у него раньше, до Афганистана, были вроде голубыми, а теперь стали бесцветными, прозрачными - это бабы отметили про себя сразу, а обсудили потом.

- Закрылись! А, закрылись! - закричали они как бы возмущенно, но на самом деле шутливо, даже слишком шутливо, потому что опасались, как бы Коля не подумал, что это они всерьез.

- Открывай, Сонька! Спишь, что ли?

- Заперлась!

- Воров боится!

- Воров боишься, Сонь?

- Было б чего воровать!

- Открывайте, черти!

Так кричали бабы и, украдкой, искоса взглядывая на Колю, виновато улыбались и объясняли: