То, что старший из тюрьмы в тюрьму переезжал на казенном транспорте, это тетку Соню тяготило, но чем она лучше других баб, у которых свои сыновья сидели? Таких, считай, чуть не полдеревни было. Когда Колька в Афганистане без вести пропал, пошли к тетке Соне в дом жалельщицы, но она их турнула, и слезы ее видел только муж Гриша. В то, что Коля, может, жив, как жалельщицы говорили, тетка Соня верить не стала и тем себя и спасла. Был - и нет, что же теперь делать? Не было младшего, почти не было старшего, зато был мужик, муж Гриша, за него и держалась. А уж когда - он, тут тетка Соня надорвалась, тут у нее год за три пошел. Волосы выцвели и повылезали, зубы скрошились, и ноги опухли, не ноги сделались - колоды.

Не понимала про мужа тетка Соня. Про Федьку понимала - тюрьма, про Колю тоже понимала - война, а про Гришку не понимала. Получалось - сидели они с Гришей рядком, разговаривали ладком, и вдруг он ни с того ни с сего - в дверь и дверью - хлоп, да так, что под обоями посыпалось. И не вернулся больше, и никогда не вернется. Тетка Соня не понимала - зачем он это сделал? Или почему?

Кум, Колин крестный, сказал на поминках так:

- Не хотел жить, вот и повесился.

А почему не хотел - не понимала тетка Соня. Непонимание это ее и подкосило.

Полный дом жалельщиц набивался, выпьют маленько самогоночки - и выть. Федька после последней отсидки вернулся, разогнал их всех, да поздно - тетка Соня сама себя теперь жалела.

И сейчас жаловалась. Сидела тесно рядышком с Колей, держалась за рукав его пиджака и жаловалась, вытирая слезы крохотным платочком.

- Захожу в дом, а он висит. На крюке, на каком ваши с Федькой зыбки качались.. Висит... И ведь не пьяный был, сынок, ни капельки не пьяный. Если б пьяный, я тогда б понимала, а то ведь не пьяный. И не ругались мы тогда совсем. Он выпивать ведь перестал, а из-за чего еще ругаться? Я уж думаю, может, лучше не бросал бы? Пил бы и жил бы... А ты совсем не пьешь, сынок?