У него ехала крыша, у Хейли ехала крыша. Но Пинеро относился ко всему спокойно. Черт, ему даже нравилось все происходящее. Каждый раз, оказываясь перед телекамерами, он держался так, словно прошел по списку в Конгресс. Поскольку Лара был его земляком из Форт-Вашингтона, он получил своего рода отпущение грехов от прессы и горожан, которые поливали грязью Хейли и Демпси. Если бы они знали Пинеро, подумал Демпси, если бы провели с ним хотя бы пятнадцать минут в баре или на дежурстве – в любом месте, где он показал бы себя в истинном свете, – они были бы не так снисходительны к нему.

Небо над Бруклином смахивало на черно-серое месиво на дне пепельницы. Хлесткие струи дождя со снегом поливали окна, застилали дома и голые деревья. Демпси не был голоден, но решил, что поесть все-таки стоит. Он спустился вниз с намерением проглотить пару сэндвичей со свининой в кубинском ресторанчике на Седьмой авеню, но потом передумал, купил дюжину пирожков и поехал на Манхэттен. Он угостит ребят в дежурке, поболтается там немного… это настроит его на другой лад. Но припарковавшись напротив участка, он остался сидеть в машине, слушая Боба Марли и глядя на людей в форме, входящих в двери и выходящих на улицу. Он чувствовал себя неуютно в такой близости от сослуживцев, будто был отделен от них незримой стеной. Он полез в карман куртки за таблеткой.

Стук в окно.

Демпси вздрогнул и увидел Пинеро, который заглядывал в машину, наклонившись и придерживая поднятый воротник пальто. Пинеро покрутил рукой в воздухе: просил опустить стекло, а когда Демпси приоткрыл окно, сердито спросил:

– Какого черта ты опять приперся?

– Просто сижу, – сказал Демпси.

– Господи, Билли! – Покачав головой, Пинеро обошел машину спереди и грузно уселся на пассажирское сиденье, принеся с собой запах сигар и лосьона после бритья. Он на два дюйма ниже Демпси и всего фунтов на тридцать тяжелее, но тем не менее Демпси почувствовал себя пигмеем, прижатым к дверце, словно Пинеро являлся воплощением некой грозной, непреодолимой силы.