— Кого же из них будут хоронить сегодня?
— Слепого.
— А герцога?
— Герцога, — сказал отец Антоний, — перевезут в Испанию. Его бальзамировали, и завтра герцогиня с дочерью повезут его на почтовых. Господин виконт поедет с ними.
— Так вы не купите грибов? — спросил Жан.
— Куплю, мой Жанчик. Иди на кухню и отдай их Марионе.
Жан, хорошо знавший всех в замке, провел меня через двор в кухню, где, несмотря на раннее утро, собралось уже множество народу. Спутник мой представил меня служителям и пастухам как своего земляка, и меня пригласили к общей трапезе, состоявшей из ужасной похлебки, которую я для вида ела с большим аппетитом.
Из общего разговора, к которому я со вниманием прислушивалась, я узнала следующее.
Герцогиня де Салландрера и ее дочь целый день рыдали, запершись в своей комнате, виконтесса д'Асмолль была с ними, маркиз находился в ужасном состоянии, он целый день бродил по замку, как сумасшедший, с помутившимися глазами, бледный, молчаливый и угрюмый. Наконец, последнее, самое драгоценное для меня сведение было то, что слепого назначено хоронить в восемь часов утра и по обычаю, существующему во Франш-Конте, его должны были нести на сельское кладбище в открытом гробе и с непокрытым лицом. Кроме того, что гроб стоит в отдельной комнате, куда каждому дозволяется войти.
— Можно посмотреть покойника? — спросил Жан.
— Можно, — отвечала кухарка Мариона. — Да только на него неприятно смотреть, потому что он весь разбит на куски, лишь одно лицо не повреждено.
— Он упал на спину, — прибавил служитель.
— Но он и при жизни был страшен, — заметил кто-то. — Лицо его было как будто опалено.
Последние слова заставили меня вздрогнуть.
Мы вышли из кухни, и Жан повел меня в комнату, которую занимал слепой при жизни.
Я остановилась на пороге в сильном волнении.
Раздробленный и обезображенный труп был сперва завернут в свивальники, как мумия, а потом одет и положен в постель со скрещенными на груди руками. Подле него, на столе, горели две свечи. В ногах стоял на коленях семинарист в белом стихаре и читал заупокойные молитвы.