— Правда вы журналисты из Москвы? — белозубо скалится тонкокостный, с уважением косясь на торчащий в окно штатив.

Наконец-то заговорили по-русски. Я облегченно вздыхаю, вы даже представить себе не можете насколько в такой вот подвешенной ситуации нервирует непонятная тебе иностранная речь. Особенно, когда в руках у тех, кого ты не понимаешь автоматы. А возьми вдруг водила сейчас да и ляпни, что мы грузинские диверсанты, с поясами шахидов на животах? Бравые ребятки вмиг превратили бы нас в дуршлаг, а мы два дурня даже не поняли бы за что. Доказывай потом, что ошибка вышла. Нет уж, может русский язык и один из самых сложных в мире, но я предпочитаю, чтобы вокруг меня все объяснялись именно на нем.

— Не, — машет меж тем руками Фима. — Мы не журналисты. Мы фотографы. Будем фотографировать вашу столицу.

Почему-то он говорит чрезмерно громко и при этом старается пояснять каждое свое слово жестами.

— Фотоаппарат. Понимаешь? Щелк, и вылетит птичка!

Тонкокостный смотрит на него, как на полного идиота.

— Фима, — пытаюсь я спасти положение. — Ты, я смотрю, от московского снобизма совсем уже обалдел. Они прекрасно знают, что такое фотоаппарат. Не надо им растолковывать. Вы извините его ребята, он просто нервничает, не привык к оружию…

Оба пограничника смеются, пряча за спины автоматы. Вроде бы получилось разрядить обстановку никого не обидев. Ф-фух!

— Тогда пуст скарей прывыкаэт, тут бэз аружий нэльзя. Тут аружий у всэх!

Небритый отчаянно коверкает русские слова, но улыбается при этом широко и добродушно. Хорошая у него улыбка, открытая, искренняя, вовсе не похожая на вымученные наши.

Тонкокостный, видимо старший в этой группе, он разворачивается и дает оставшимся у шлагбаума отмашку, чтобы нас пропустили. На прощание говорит на чистом русском без малейшего акцента:

— Жаль, что вы не журналисты. Но фотографы, это тоже неплохо. Будете в Цхинвале, сделайте много снимков. Пусть все увидят, как живет наш народ. Фотография иногда может сказать больше, чем самый правдивый репортаж. Удачи вам и доброго пути.