-----

Я тебя люблю. Ты спишь с грузином. Я не хочу спать с тобой. Я тебя не люблю. Я жду большую любовь (ойкум.).

-----

Голова болела, во рту словно эскадрон ночевал: вчера перебрали с ребятами. Хочуван, проснувшись, разодрал глотку, как тигр, сделал ртом "а-э-а", сплюнул в открытое окно. Слюна вылетела длинная, коричневая, словно шоколадная, шлепнулась оземь. Хочуван провел рукой по усам и сплюнул вновь вышло побелее. Он пошевелил сильными плечами, встал, зашлепал босиком к рукомойнику, умылся, разбрызгивая по комнате воду и фырча, как левиафан; пошел в парк.

Ночью шел дождь, машина была сырая. Хочуван вытер ладонью крашеную ручку "зилка", тряхнул рукой. Вода забрызгала, как и половицы в комнате, твердый песчаник под колесом - на гладком камне остались темноватые крапинки - между разводами мазута, бензина и грязи. Хочуван еще раз сплюнул туда же, под колеса.

- Тамма бель-е, - сказал Хочуван себе в усы.

Надо было бы, конечно, принять в организм сто с прицепом - для поправки, но в карманах свистел ветер - по нулям. Хочуван вспомнил вчерашний день, так хорошо начавшийся с урока ойкуменского, с нового счастливого чувства ума и науки, закрепленных свежим пивом, общением с уважаемым человеком. Вчера он хотел было проводить Ивана Андреевича до дома, но ребята подошли, окружили, понеслась душа в рай. Никулин быстренько попрощался и ушел. Хочуван, разогретый общностью интересов, - как-никак, им было о чем поговорить с преподавателем, - порывался за ним. Не пустили; гогоча, крепкими, как и у самого Хочувана, Руками ухватили его за клетчатую рубаху.

Добавили по маленькой. Была заначка, пять рябых - слизнули.

- Слышь, Верунчик... Верусик, - заканючил Хочуван, согнув спину перед прилавком

диспетчерской, - Выручи до завтра, а? Троячок... А? Не мне - организму надо...

- Не говори, Алексей, и не говори!

- Ты ж всегда, как мать родная...

- Иди... мать... - сказала диспетчерша, хватаясь за телефон, - а то путевку не дам. Будешь работать сегодня?