Тогда он набрал два-двенадцать, межгород.

- Межгород, - мечтательно сказал в трубке молодой женский голос.

- Дайте Москву, по срочному, - задыхаясь проговорил Никулин и назвал номер общежития сына, который он помнил назубок, xoтя не звонил по нему ни разу. Телефон, писал сын, был там единственный, стоял у коменданта, студентов не подзывали - звонить в крайнем случае.

- Ждите, набираю, - многозначительно произнесла телефонистка, словно понимая, что, заказав Москву по срочному, человек должен ждать от этой Москвы манны небесной, суда, исполнения желаний - в девять часов вечера, в пятницу.

- Але, - сказали совсем рядом - скрипуче, неприятно, - але, чего надо?

Никулин задышал в трубку.

- Э... - он мгновенно решал, как обратиться, и обратился традиционно, Э... девушка... сына, сына мне...

- Какая я тибе девушка! - прервал голос, - Чиво? Коменданта нету. Пиридать чиво?

- Неотложку, - забывшись, сказал Никулин, - неотложку. Умираю.

- Ну, и звони в неотложку свою, - спокойно сказала женщина, - Здесь второе общежитие. Слышь, что ль? Иль уж помер?

- Я... не могу, - ответил Никулин с перерывами... - Я... прошу... вас... Сына, сына. Никулин Сергей... Шестнадцатая комната.

- Не! Не зовем!

- Какао! - вдруг неожиданно для самого себя с мукой выговорил Никулин по-ойку менски, - Какао! - повторил он, словно у небес просил полный калорий напиток, словно жизни для себя просил. В сердце кольнуло тоже.

- Какао! Бумча какао хрен! Бум фикербау

думнача! - захрипел Никулин в трубку, раздирая на себе пижаму, - Бум белькербау думнача! Бум фикербау!*